anna_ganzha

Современная культура, — культура «незавершенного модерна», — как и всякая культура, состоит из запретов и требований эти запреты нарушать. При этом образы несвободы, господствующие в современной культуре, носят преимущественно пространственный характер: «гнет», «теснота», «давящая атмосфера», тюрьма, обездвиженность. Логика этих образов подсказывает, что человеку труднее всего смириться с запретом на свободное перемещение в пространстве, — речь идет, разумеется, не только о физическом пространстве, — и поэтому в человеке следует сызмальства воспитывать стремление этот запрет нарушить, но нарушить неким превращенным, а именно — темпоральным образом. Если среда давит и душит, то следует найти отдушину в форме «свободного времени» — «досуга» или такого «будущего», в котором гнета и тесноты уже не будет. Однако эта привычная логика — логика пространственной несвободы и темпоральной свободы — при более пристальном исследовании сама оказывается превращенной. Дело в том, что в современной экономике символического обмена главным перераспределяемым ресурсом является именно время. Здесь, чтобы быть успешным, мало свободно распоряжаться собственным временем, — надо безраздельно владеть чужим временем. Мы все ежедневно ощущаем, что наше время кому-то или для чего-то требуется. У нас ежечасно отнимают не только «досуг», но и «будущее». Мы все — школьники, преподаватели, врачи, чиновники, водители, пешеходы — ежеминутно теряем бесценное время, выполняя абсурдные, по-человечески невозможные действия. Что мы получаем взамен? — Мнимую пространственную свободу в форме мобильности. Таким образом, подавление свободы в современной культуре осуществляется в форме мнимого, как бы слишком легко преодолимого запрета на свободное пространство и действительного запрета на свободное время. Мобильность, отождествляемая с пространственной свободой, в действительности является превращенной формой темпоральной несвободы.

Среди всех возможных подходов к интерпретации различий между большим и малым городом выберем один, касающийся так называемой атмосферы. — Атмосфера, по нашему утверждению, позволяет или не позволяет поддерживать необходимый уровень независимости индивида. Эта независимость касается возможности мыслить и возможности чувствовать. Запрет на думанье и чувствование — маркер устойчивого и последовательного покушения на независимость. Крайними вариантами уже сформированной атмосферы будут являться атомарная сплоченность сообщества индивидов большого города и индуктивная разобщенность сообщества индивидов города малого. Индуктивизм — процесс душевного заражения-подчинения — начинает обнаруживать себя в тех сообществах, где ставится под вопрос возможность анонимного и атомарного существования. Сопротивление душевной индукции в небольшом сообществе индивидов затруднительно. Играет роль конкуренция слабых и сильных видов психической организации, сенсорный голод, праздность и суета. Малый город — рассадник сектантства, сомнительных идей, тщеславных проектов и социальных фантазий. «Затхлая атмосфера провинциального города» — от Гоголя до Сорокина — не только метафора бренности существования, но и фиксация особой реальности со своими жесткими правилами. Индивиды с личностными и душевными расстройствами, женщины, старики чаще выступают индукторами-инициаторами разного рода негласных правил. Среди тех, кто вынужден поддерживать пассивно-оборонительное состояние, — мужчины, дети и молодежь. Преимущество остается за истероидными, неуравновешенными и авторитарными субъектами. Избегание, изоляция и игнорирование дает противоположные результаты: вовлечение, повышенный интерес и оформление в качестве уже нового авторитета. Для осуществления полного контроля над индуктивной цепочкой необходимо отслеживание мыслей и чувств окружающих. Самый доступный и эффективный способ — отключить мысль и чувство, или подменить их чем-то другим. Лучшая замена живой мысли — резонерство, домысливание и прислушивание к разговорам. Лучшая замена чувству — погружение в чувства других, бесконечная вербальная презентация своих чувств и попытка чувствовать сообразно особому негласному реестру. Отключение мысли и чувства происходит согласно конкретной культурной форме, целенаправленно передаваемой в процессе воспитания. В противовес этому, большой город содержит свой набор противоядий от разрушения автономности индивида. В крупных сообществах разного рода индуцирования гасят друг друга, истероидный посыл растворяется в больших и запутанных пространствах, разнообразие человеческих индивидуальностей лишает резонера почвы. Индуктор теряет здесь свою силу.

Что такое новость? Дэвид Рэндалл в очерке «Универсальный журналист» утверждает: «Новости — это информация» [1]. Как это понимать? Является ли эта лаконичная формулировка определением новости и новостей? Вовсе нет. Ведь далее Рэндалл пишет: «Определений новостей почти так же много, как газетных статей. Самое распространенное в Британии определение гласит, что новости — это не когда собака укусит человека, но когда человек укусит собаку. То есть новости являются чем-то необычным или интересным. Но это не вся суть новостей. Новости — это еще нечто свежее, о чем люди прежде не слыхали. Однако любой из нас может привести пример информации, которая отвечает этим требованиям, но новостями не является. <…> Так что новости должны быть не только необычными и свежими, они также должны представлять общий интерес. <…> Эти два слова лучше тех, что используют намного чаще: общественный интерес. Можно долго толковать о разнице этих понятий, но лучше привести пример. Новость о разводе известной писательской четы не представляет общественного интереса, но, несомненно, представляет интерес для общества. … Таким образом, широко определить новости можно так: свежая и необычная информация на тему, представляющую общий интерес, и ранее неизвестная. Но вряд ли это определение подведет нас к пониманию сути новостей» [2] [полужирный курсив мой. — А.Г.]. Самое интересное в этой характеристике — не столько попытка заведомо широкого определения новостей, которое впоследствии могло бы быть сужено посредством уточняющих замечаний, сколько последняя фраза, в которой автор признается, что данное им определение и вовсе не подводит нас к пониманию сути новостей. Я утверждаю, что подобное признание несостоятельности только что сформулированного определения ни в коей мере не является недоразумением. Напротив, именно это признание в сочетании с дальнейшими разъяснениями как раз и подведет нас к пониманию сути новостей.

Дальнейшие разъяснения Рэндалла касаются понятия ценности новостей. Резюмируя эти разъяснения, можно сформулировать следующие критерии ценности новостей: 1) из двух новостей более ценной является та, которая привлечет больший и дольше не спадающий интерес; 2) в свою очередь, больший интерес привлечет та новость, в которой описано менее типичное и, следовательно, более редкое для данного места и времени событие; 3) информация тем ценнее, чем она ближе к источнику; 4) новость тем более ценна, чем меньше людей уже знают эту новость; 5) время, прошедшее с момента наступления события, является менее значимым фактором ценности новости по сравнению с перечисленными ранее.

Можно заметить, что эти критерии во многом воспроизводят данное ранее «широкое» определение новостей. Это означает только одно — невозможно дать такое определение новости или новостей, в котором в качестве видообразующих признаков не использовались бы критерии ценности. Такое положение вещей сложилось благодаря тому, что в современной культуре информация как таковая воспринимается как нечто, обладающее безусловной ценностью. Если, к примеру, средневековая культура содержала очень жесткие критерии отбора, которым удовлетворяли очень и очень немногие «массивы информации», — благодаря чему они и могли сохраняться и передаваться на протяжении длительного времени, — то в сегодняшней культуре сверхбыстрых коммуникаций единственным реально действующим критерием отбора информации становится ее актуальность. Актуальна та информация, которая передается по каналу здесь и сейчас. Устаревание информации происходит мгновенно. Средства массовой информации практикуют повторное использование информации в формате «итогов» или «комментариев», представляющих собой эрзац системы отбора «самого ценного для дальнейшего использования», однако ценность самих этих вторичных сообщений крайне низка. Можно сказать, что в современной культуре институты отбора и независимой оценки культурных феноменов никуда не исчезли, просто ценность их самих и их селекционной — то есть собственно культурной — деятельности равна нулю.

Будем называть культуру, в которой отсутствует или всего лишь имитируется деятельность по селекции и дальнейшей трансляции немногочисленных, наиболее важных, центральных для данной культуры информационных сообщений, «культурой замыкания жизненных горизонтов». Но, называя ее так, не вступаем ли мы в противоречие с общепринятым мнением, согласно которому угасание институтов отбора и воспроизводства культурного наследия впервые породило то, что известно под именем «открытого общества»? Отметим, что открытость «открытого общества» сущностно подразумевает не столько слабость государства или прозрачность политического механизма, сколько, в первую очередь, конструируемость социальной реальности. Открытое общество открыто в том смысле, что его члены расценивают его внутреннее устройство как нечто случайное, искусственное, как более или менее удачную реализацию одного из многих альтернативных проектов. А в качестве фундаментального принципа открытого общества фигурирует не идея блага как такового, но представление об исторической относительности и субъективном характере идеи блага и благой жизни.

Именно в точке поворота от возведения человеческого мира на основе знания об истинном благе к произвольному конструированию множественных социокультурных реальностей, основанных на частных мнениях и сиюминутных суждениях о сравнительной ценности тех или иных явлений, происходит замыкание жизненных горизонтов. Следует ли это понимать так, будто в древности или в эпоху средневековья горизонт человеческой жизни был открыт? Можно ведь возразить, как это обыкновенно и делается, что до наступления современности человек был по рукам и ногам опутан сетями церковных догматов и общинных установлений, что его жизнь была заранее известна с самого рождения, что сыну плотника суждено было стать плотником, а сыну царя — царем, что не было свободы мнений, что человеку было запрещено делать то, что он хочет, что естественные склонности подавлялись и считались греховными, что за несогласие людей сжигали на кострах и подвергали изощренным пыткам.

Это очень тяжкие обвинения, но они все бьют мимо цели. Я ведь вовсе не утверждаю, что горизонт жизни досовременного человека был открыт в смысле социальной мобильности, толерантности и свободы предаваться греху. Открытость жизненного горизонта означает нечто иное — а именно то, что знание человека о себе самом — определение человеческого существа, концепция индивидуальной человеческой жизни, трактовка коллективной человеческой истории — построено на обращении к тому, что не является человеческим или, по крайней мере, не является только человеческим. Именно из нечеловеческого получает человек свое определение и свое право творить и ценить, судить и разрушать вещи человеческого мира. Горизонт человеческой жизни открыт в направлении нечеловеческого, и в этой открытости нечеловеческому учреждается форма homo как animal rationale, концепция индивидуального пути как спасения и трактовка всемирной истории как истории отношений Творца и творения. Замыкание жизненного горизонта означает следующее — человек мыслит себя как фокус природы, сгусток генетического материала, в котором химическим путем производятся эффекты сознания и мышления, индивидуальную жизнь — как осуществление желательно большего числа материальных возможностей, актуальных по эту сторону замкнутого горизонта, всемирную историю — как складывание однородного мира, все материальные «опции» которого будут легко доступны путем обмена на другие материальные «опции». Открытый человеческий мир был миром воплощенных идей, в этом мире вещь была чем-то вторичным, не более чем копией, символом, зашифрованным посланием, — но именно в этом заключался ее непреходящий смысл и ее подлинная ценность. Замкнутый мир становится миром небывальщины, копий без оригинала, вещей, цель использования которых состоит в простом бесцельном использовании. Это мир новинок и новостей.

Как же связано производство новостей с замыканием горизонта человеческой жизни? Или, выражаясь несколько иначе, почему в культуре открытых горизонтов нет и не может быть новостей? Вот как пишет об этом историк-медиевист Кирилл Кобрин: «Еще относительно недавно, лет 600—700 назад, когда бедные, а не богатые ели хлеб грубого помола, никаких новостей не было. Точнее, не было жанра “новостей”, не было “мира новостей”, собственно, не было мира, нуждающегося в “новостях”. Сами новости, конечно, возникали и циркулировали; в основном это были события местного, коммунального характера — рождения, смерти, свадьбы, стычки. Изредка доходили известия и большего масштаба — их приносил графский герольд на загнанной лошади, посеревший от пыли паломник, земляк, вернувшийся с войны. Иногда эти новости вызывали реакцию, и крестьянин поджигал господский амбар, ремесленник вооружался алебардой и бежал на ратушную площадь, священник прибивал к дверям церкви свою инвективу, а рыцарь отправлялся невесть куда за море, искать владения пресвитера Иоанна. Но в целом новостями никто особенно не интересовался, и неудивительно: они были частью бытового циклического времени, что же до линейного христианского, то там все новости либо уже произошли, либо давно предсказаны. Впрочем, тревожные ожидания Второго Пришествия и последующего конца света все же придавали некоторым известиям, особенно из далеких земель, истинную актуальность. Да, время, казалось навсегда нарезанное на ровные кусочки сельскохозяйственным циклом и звоном церковных колоколов, не предполагало в любых событиях, кроме событий Священной истории, особой ценности. Жителю графства Чешир не пришло бы в голову интересоваться подробностями землетрясения в Персии или перипетиями интриг при византийском дворе» [3].

С позиций «сегодняшнего дня» нам очень сложно воспринимать описанный здесь мир как мир открытых горизонтов. Куда проще заявить, что отсутствие новостей означает просто-напросто информационную блокаду, узость жизненного пространства, удушающую клетку церковной цензуры. Однако, если сравнить ситуацию современного потребителя продукции индустрии новостей и ситуацию того самого рыцаря, который отправился невесть куда, выяснится странная вещь: оказывается, одно-единственное известие, пришедшее из-за моря и подвигнувшее рыцаря на столь резкую перемену своей жизни, обладает гораздо большей «информационной ценностью», чем многие тысячи  нынешних «новостей». Звучит малоубедительно? В таком случае обратимся к понятию информативности [4], используемому в кибернетике. Предположим, имеется система, которая управляется внешними сигналами. Допустим также, что система способна реагировать на эти сигналы десятью различными способами. Если никаких сигналов не поступает, система находится в режиме ожидания. Режим ожидания может представлять собой совокупность определенных и даже весьма сложных действий, однако относительно любой из десяти «нормальных» реакций все эти действия, сколь бы сложными и продуктивными они ни были, определяются как «бездействие». Информативность сигнала, требующего от системы строго одной из десяти возможных реакций, полагается равной 1 (единице). Информативность сигнала, в ответ на который не предполагается никакой реакции, полагается равной 0 (нулю). Не следует путать сигнал с нулевой информативностью и сигнал, допускающий любую из десяти реакций. Информативность последнего будет равна 0,1 и в случае, если все десять реакций начинаются одинаково, система произведет эти начальные действия и вернется в режим ожидания.

Мы не знаем, каким количеством способов мог реагировать рыцарь и каково было точное значение информативности сигнала из-за моря, который он получил. Ясно одно: это был сигнал с ненулевой информативностью. А теперь задайтесь вопросом: если вынести за скобки новости «местного, коммунального характера», различные реакции на которые можно, несколько огрубляя картину, отнести к действиям, совершаемым в «режиме ожидания», то часто ли вы получали по новостным каналам известия, которые решительным образом меняли вашу жизнь, переключали вас в новый «режим» существования, заставляли увидеть в совершенно ином свете собственные жизненные перспективы? Рискну предположить, что в общем случае ответ будет отрицательным, и это позволяет мне утверждать, что новости в общем случае представляют собой сигналы с нулевой информативностью. Человек, погруженный в современный «мир новостей», обречен на перманентное бездействие. Этому положению вещей отвечает и изменившийся смысл слова «реакция»: зачастую это уже не ответное действие, а всего лишь выплеск эмоций, короткая вспышка удовольствия, раздражения, беспокойства, в отдельных случаях приводящая к появлению «собственного мнения» по тому или иному вопросу.

И здесь возражения не заставят себя ждать: уж кого-кого, а современного мобильного индивида никак не обвинишь в ничегонеделании, обломовщине и прочих подобных вещах. Не будем забывать, однако, что социально одобряемая активность человека в ныне господствующей культуре замкнутых жизненных горизонтов сводится, как правило, к различным манипуляциям с материальными предметами. Можно сказать, что стремление к нечеловеческому не умерло в современном материалисте, однако в ситуации замкнутости жизненных горизонтов ему негде искать опору этому стремлению, кроме как в материальном. Весь интерес современного человека направлен в сторону такого материального, которое лишено человеческой перспективы и размерности, либо в сторону человеческой телесности в тот момент, когда она перестает быть человеческой. Читаем ли мы научно-популярную книжку о кварках, лептонах и черных дырах, смотрим ли репортаж о ДТП с множеством трупов, предаемся ли созерцанию изображений прекрасных тел и совершенных в своей блестящей гладкости автомобилей, любуемся ли «красотами природы», интересуемся ли уровнем холестерина в крови, каждый раз нами движет одна и та же страсть к нечеловеческому, одно и то же навязчивое желание делегировать заботу о том, что мы есть, чему-то иному, нежели мы сами: «Мы то, что мы едим», «Мы то, на что мы смотрим», «Мы то, что заложено в наших генах», «Мы то, что сделало из нас общество». Общий смысл этих и подобных им формулировок таков: мы есть плоть от плоти этого мира, а поскольку все элементы и составные части мира обладают одинаковой ценностью, — а именно, максимальной в момент «здесь и сейчас» и нулевой во все прочие моменты, — то мы можем реализовать себя единственным доступным нам способом: присутствовать как можно в большем количестве моментов «здесь и сейчас» для как можно большего числа людей. Мы должны стать новостью, чтобы придать смысл существованию в мире замкнутых горизонтов.

Вновь обратимся к рассуждениям Кирилла Кобрина: «Падение ценности священного времени, его секуляризация, окончательное вытягивание секуляризованного времени в линию, рост городской экономики, усиление государства и — конечно — “открытие мира” Западом создало условия для появления “новостей”. Вскоре появились и первые их носители — газеты. В газетах печатали манифесты и указы государей, публиковали новые законы, сообщения о вояжах первых лиц, размещали сводки военных действий, не считая, конечно, известий о различных курьезах и объявлений. С тех пор изменилось немногое. Радио, телевидение, Интернет практически устранили временной зазор между событием и сообщением о нем. Звук и картинка обогатили информацию и дали возможность сильнее воздействовать на ее потребителя, создавая иллюзию непосредственного участия. Сама государственная воля, доносящая до подданных постановления и распоряжения, ослабла и перемешалась с интересами и прихотями вполне партикулярных господ, преследующих свои разнообразные цели: от экономических до воспитательных. Но, тем не менее, и “новостная стратегия”, и сам характер жанра существенно не изменились за последние три века, мы по-прежнему живем в обществе, которое непостижимым, почти мистическим образом связывает свою жизнь с последними известиями. Или, наоборот, в обществе, одной из культурных функций которого является производство новостей» [5].

Отметим в процитированном отрывке связь между «открытием мира» и мистическим характером производства новостей в современной культуре. Мир, в котором последние известия являются чем-то мистическим, открыт в том же смысле, в каком открыто «открытое общество». Это конструируемый, управляемый мир, и явления этого мира утратили связь со своим названием: нам больше ничего в них не является. Напротив, мир, в котором явлено присутствие того, что устанавливает пределы человеческого и земного, не нуждается в ежечасном ритуале снабжения неустойчивых, становящихся вещей яркими опознаваемыми ярлыками. Мир распахнутых горизонтов состоит из прозрачных вещей, сквозь которые разливается нездешний свет.

Теперь нам становится ясно, почему новости способны «освещать события» исключительно в убогом фигуральном смысле. Эрзац-мистика новостей претендует на постижение мира в его «развитии». Слово «развитие» исконно подразумевает «чтение свитка по мере его развертывания». Однако современный мир замкнутых горизонтов не является ни книгой, ни историей. У него нет начала и нет конца, а есть только демонстрируемое в новостях «здесь и сейчас».

Кобрин пишет об этом так: «задача новостей — создание мира с определенной иерархией, динамикой и — если угодно — эсхатологией. Что касается иерархии, то здесь все понятно. Достаточно проанализировать сам отбор фактов и взглянуть на порядок новостей в выпуске — и эта иерархия предстает во всем своем величии. Выпуск новостей — не передача “искаженной” или “правдивой” информации, это — серийное воспроизводство назидательно-торжествующей парадигмы, демонстрирующей свои железные правила на старательно отобранных примерах. Главная задача мира новостей — социально-педагогическая: напомнить о том, что важно, а что нет, и заставить зрителя, слушателя, читателя еще раз присягнуть на верность этим ценностям. Неважно каким — коммунистическим, либеральным, экологическим; главное, что мир новостей каждый час (полчаса, пятнадцать минут) структурирует бесформенное сознание потребителя. <…> Безумная динамика новостей — совершенная фикция. Несмотря на ежесекундные происшествия, в жестко иерархизированном новостном мире ничего не происходит, ибо события не накапливаются, чтобы дать возможность потребителю проследить эту самую динамику, они “уходят в песок”; неизменной остается только иерархия, эта структура смыслонаделения, фабрика по производству “событий” из мирового хаоса. Единственная ее цель — воспроизводство самой себя» [6].

Отметим, что иерархическая форма новостей является сущностно пустой. Новости не способны приписать устойчивый смысл явлению и зафиксировать его место в ценностной иерархии именно потому, что ни один критерий оценки и отбора в «мире новостей» не может обладать иной актуальностью, нежели сиюминутной и преходящей. В «мире новостей» даже сами новости не представляют никакой ценности, если они не воспроизводятся с навязчивой регулярностью. Индустрия новостей сущностно принадлежит миру закрытых жизненных горизонтов в силу того, что вещи этого мира получают свое определение исключительно по факту рождения из бесформенной, посюсторонней материи. А значит, смысл и форму они могут получить лишь в порядке как можно более частого ритуального упоминания. Возвращаясь к приведенной в начале статьи формулировке Рэндалла, — «Новости — это информация», — мы можем заключить, что новости действительно являются информацией в буквальном смысле этого слова, — то есть процессом придания формы, строительства и организации. Увы, мир, возводимый совместными усилиями ньюсмейкеров, рассыпается в прах в момент окончания выпуска новостей.

Примечания:

[1] Рэндалл Д. Универсальный журналист // http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Gurn/Rendall/03.php
[2] Там же.
[3] Кобрин К. Фабрикация событий // Отечественные записки. № 4 (13) 2003. С. 288.
[4] В современной математической теории информации в качестве понятия задается именно понятие информативности. Это степень или мера ограничения исходной неопределенности. Информация же играет роль скорее фундаментальной категории, не подлежащей явному определению через род и видовое отличие.
[5] Кобрин К. Там же. С. 289.
[6] Кобрин К. Там же. С. 289—291.

Документальное кино обычно противопоставляется игровому. Документальная литература, nonfiction, — литературе, основанной на вымысле, fiction. Реже встречается термин «документальная живопись» — как правило, речь идет о фотореализме или натурализме. Термины «документальная скульптура» и «документальная архитектура» практически не встречаются, разве что в контекстах, подобных этому. Словосочетание «документальный театр» сегодня актуально в связи с функционированием проекта «Театр.doc» и ему подобных, хотя западные прототипы возникли более полувека назад. В своей наиболее радикальной форме документальный театр отрицает игровое и режиссерское начало в пользу техники verbatim — основой спектакля служат документированные интервью с реальными людьми на заданную тему. Зададимся вопросом — можно ли связать столь разноплановые феномены и контексты с тем, чтобы обнаружить сущность «документального» как такового?

Дискурс очевидности

Чем похожи игра и вымысел? Ответ мы найдем в аристотелевской теории подражания. Аристотель в «Поэтике» пишет, что склонность к подражанию есть differentia specifica человеческого существа и что подражание есть деятельность, приносящая удовольствие: «доказательство этому — факты: на что нам неприятно смотреть в действительности, на то мы с удовольствием смотрим в самых точных изображениях, например на облики гнуснейших животных и на трупы. Объясняется же это тем, что познавание — приятнейшее дело не только для философов, но равным образом и для прочих людей, только последние причастны ему в меньшей степени. Глядя на изображения, они радуются, потому что могут при таком созерцании поучаться и рассуждать, что есть что» [1].

И игра, и литературный вымысел суть формы познавания — постольку, поскольку познавание суть цель и конечный результат подражания. И игра, и вымысел нужны для того, чтобы познавать мир, не сталкиваясь при этом с чем-то для нас неприятным, связанным со смертью, с нечистым, амбивалентным, неклассифицируемым и потому опасным. Другими словами — познавать мир иначе, нежели через опыт, то есть — рационально. Рациональное познавание мира осуществляется повествовательным образом. Игра становится рациональной формой познавания мира только тогда, когда в процессе игры разыгрывается некая последовательность событий. То же самое можно сказать и о литературном вымысле — мы начинаем познавать посредством fiction только когда, когда есть законченный сюжет.

Аристотель пишет об этом применительно к трагедии: «цель трагедии составляют события, сказание, а цель важнее всего. Кроме того, без действия трагедия невозможна, а без характеров возможна: трагедии очень многих новейших поэтов — без характеров. <…> К тому же то главное, чем трагедия увлекает душу, — переломы и узнавания — суть части именно сказания» [2]. Именно сказательный — мифический — характер рационального познавания посредством подражания заставляет подражателя говорить не о том, что было, а о том, что могло бы быть, будучи возможно в силу вероятности или необходимости.

Эта знаменитая аристотелевская формула дает нам ключ к пониманию документального. Если вымышленное и игровое раскрываются в модальности высокой вероятности, вплоть до необходимости, значит, документальное — то есть реальное «как оно есть» во всей своей голой очевидности — должно быть соотнесено с модальностью случайности и даже невозможности. То, что вполне возможно, закономерно и предсказуемо, является фикцией, — разумеется, в позитивном смысле удобного инструмента познания общего. И только невероятное, шокирующее, немыслимое и непредставимое доступно познанию в модусе очевидности и фиксированию в качестве документального.

Аристотель пишет, что историк говорит о том, что было, а поэт — о том, что могло бы быть. «Поэтому поэзия философичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об общем, история — о единичном» [3]. Здесь тонкая грань: документальное повествование не является по-настоящему документальным, поэтому та историческая литература, к которой мы привыкли, не является в полной мере исторической, поскольку мы «воочию видим возможность того, что было: ведь будь оно невозможно, его бы и не было» [4]. История всегда фикциональна, и только непосредственная фиксация настоящего — в тот момент, пока оно еще не стало бывшим и, следовательно, возможным — есть территория документалистики.

О том, что историческое повествование носит мифический, то есть сказательный характер, Аристотель пишет так: «даже если ему [сочинителю. — А. Г.] придется сочинять действительно случившееся, он все же останется сочинителем, ведь ничто не мешает тому, чтобы иные из случившихся событий были таковы, каковы они могли бы случиться по вероятности и возможности; в этом отношении он и будет их сочинителем» [5].

Но возможно ли тогда существование документального в форме законченного произведения? Аристотель называет эпизодическим такое сказание, в котором эпизоды следуют друг за другом без вероятия и без необходимости. Это самая слабая и самая дурная разновидность сказания. Дела обстоят так, что чем ближе сказание — будь то текст, фильм или театральная постановка — к полюсу документального, тем более мы обречены воспринимать его в качестве неудачного, плохого повествования. И наоборот — публика ценит именно те «документальные» фильмы или литературные опусы, в которых силен элемент повествовательности, интриги, в которых имеется движение от начала к концу, напряжение, саспенс и катарсис.

Согласно Аристотелю, вершиной поэтического мастерства является изображение невозможного, но при этом вполне вероятного и убедительного. Мы можем сделать вывод, что собственной территорией документального является фиксация невозможного и вместе с тем абсолютно невероятного и неубедительного, вызывающего вовсе не приятное чувство от погружения в сказочное, но полное когнитивное отторжение. Именно то, что мы видим собственными глазами, мы не способны понять и включить в обустроенный жизненный горизонт. Документальная фиксация того, о чем мы пока не можем говорить, позволяет, по крайней мере, молчать в присутствии реального.

Герменевтика свидетельства

Документалист редко молчит в близости бытия, ему редко удается быть теоретиком, он торопится вмешаться, занять точку зрения, перевести то, свидетелем чего ему довелось стать, на какой-то язык. Декарт замечает: «писатели обычно бывают такого склада ума, что <…> всякий раз, когда они по счастливой случайности открывают нечто достоверное и очевидное, они никогда не представляют его иначе как окутанным различными двусмысленностями, либо, надо думать, опасаясь, как бы не умалить достоинства открытия простотой доказательства, либо потому, что они ревниво оберегают от нас неприкрытую истину» [6].

Что должен делать документалист, чтобы донести до публики неприкрытую истину? Очевидно, отказаться от языка со всеми его двусмысленностями. Для кинематографиста или фотографа эта задача почти непреодолимо сложна, но тем не менее реализуема как проект. Но как быть писателю-документалисту? Ответ мы находим у Декарта — необходимо вооружиться методом, и этот метод основан на том, что «все вещи могут быть выстроены в некие ряды» [7], а мы, в свою очередь, должны суметь обнаружить в каждом из этих рядов ту абсолютную вещь, относительно которой располагаются все остальные. Абсолютным Декарт называет все то, что «заключает в себе искомую чистую и простую природу, например все то, что рассматривается как независимое, причина, простое, всеобщее, единое, равное, подобное, прямое и другое в том же роде» [8].

Давайте представим, что документалист ставит себе такую творческую задачу — зафиксировать один день из жизни крупного торгового комплекса. Самое простое — описать увиденное с точки зрения обычного покупателя, который приближается к ТК, видит нагромождение ангароподобных сооружений, вереницы автомобилей, попадает наконец внутрь и перемещается по некоему маршруту, движимый более или менее определенной целью, не забывая при этом описывать свои впечатления. В результате мы получим эпизодическое сказание о вещах вполне возможных и достаточно правдоподобных, но плохо связанных между собой, поскольку началом ряда выбрано частное «я» покупателя, которое для торгового центра не является абсолютной вещью.

Абсолютной вещью, относительно которой выстраивается ряд вещей, образующих торговой комплекс, является роящаяся человеческая масса. Вопреки распространенным и весьма правдоподобным мифам о законах рынка, маркетинге, мерчандайзинге и продакт-менеджменте именно человеческий рой есть та реальность, созерцание которой сообщает качество феноменологической очевидности устройству ТК и всему тому, что происходит внутри и снаружи этого гигантского улья. То, что множество индивидуальностей, наделенных свободной волей и покупательной способностью, представляет собой рой, — есть вещь невозможная и малоубедительная. Точно так же, как невозможно и абсолютно неправдоподобно существование нашего «я», которое мы, однако, фиксируем в качестве непреложной очевидности.

Но одно дело — зафиксировать реальность роящегося улья средствами кино, и совсем другое — средствами литературы. Очевидно, изображение впечатлений человека, попавшего в толпу, не будет верным решением, поскольку за абсолютную вещь будет принято индивидуальное чувство. Декарт пишет: «мы сами составляем вещи, которые разумеем, всякий раз, когда мы верим, что в них содержится нечто непосредственно не воспринимаемое нашим умом ни в каком опыте: так, когда больной желтухой убеждается в том, что видимые им вещи желтые, эта его мысль будет составлена из того, что представляет ему его фантазия, и того, что он добавляет от себя, а именно: цвет кажется ему желтым не вследствие изъяна глаза, а потому что видимые им вещи действительно желтые. Отсюда следует, что мы можем обманываться только тогда, когда вещи, в которые мы верим, некоторым образом составляются нами самими» [9].

Не будет верным решением также и использование протокольных предложений и данных статистики, поскольку в этом случае за абсолютную вещь принимается человеческий рассудок, способный установить присущность тех или иных свойств отдельным вещам или наличие тех или иных отношений между отдельными вещами, однако в корне не способный усмотреть бытие.

Что делать литератору? Ответ — использовать трансфикциональный язык. Вопреки мнению большинства, языком самой реальности вовсе не является язык журналистики. Журналист обычно ищет шокирующее и «горячее», однако это такое шокирующее и такое горячее, которое оказывается не более чем «жизненным» аналогом расхожих сюжетов популярной мифологии. Это fiction в самом дешевом и самом пошлом исполнении. Журналистика имеет такое же отношение к реальности, как порнография — к процессам размножения гоминид. Журналисты относятся именно к тому роду поэтов, которых Платон полагал необходимым изгонять из разумно устроенного государства.

Ярким примером трансфикционального описания является следующий отрывок из романа Владимира Сорокина «Путь Бро»: «Люди сосредоточенно сидели. Они были мясными машинами. И каждый из них существовал сам по себе. Они сидели, погрузившись в бумагу. Каждого интересовала только эта бумага. И совершенно не интересовал сидящий рядом сосед. Между ними не было и не могло быть братства. Они были нашей ошибкой. Мы создали их миллиарды лет назад, когда были светоносными лучами. Мясные машины состояли из тех же атомов, что и другие миры, созданные нами. Но комбинация этих атомов была ОШИБОЧНОЙ. Поэтому мясные машины были смертны. Они не могли быть в гармонии ни с окружающим миром, ни с собой. Они рождались в страданиях и в страданиях уходили из жизни. Вся жизнь их сводилась к борьбе за комфорт, к продлению существования тел, которые нуждались в пище и одежде. Но тела их, появляющиеся на Земле внезапно, как взрыв, исчезали так же стремительно. Они быстро старились, болели, скрючивались, обездвиживались, гнили и распадались на атомы. Таков был путь мясных машин» [10].

Характерный пример журналистского вымысла найдем в материале «Мифология любви», подготовленном Тамарой Галкиной для газеты «АиФ — Здоровье». Материал публикуется в рубрике «Психология» под шапкой «В наших представлениях о сексуальности больше заблуждений, чем правды». Разобравшись в сложном каскаде брифингов и лидов, читаем: «Есть темы, в которых каждый считает себя экспертом. Интимная сторона нашей жизни — одна из них. Но именно в этой области чаще всего встречаются самые нелепые мифы. Развеять эти мифы мы попросили известного врача-сексолога, генерального секретаря сексологической ассоциации “Культура и здоровье” Сергея Агаркова». Так, миф № 2 — Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей — развенчивается следующим образом: «Заблуждение, да и только, считает Агарков. Дело в том, что у женщин — рецепторный тип сексуальности. Их чувственность всегда просыпается в ответ на мужскую активность. <…> И все же мнение о том, что у мужчины доминантный, а у женщин — рецепторный тип сексуального поведения, нельзя воспринимать слишком категорично, считает наш консультант. Для того чтобы завязался роман, определенная степень психологической готовности к нему должна быть и у мужчины, и у женщины. Если дама являет собой неприступную крепость, даже самый стойкий ее поклонник в конце концов найдет другой, более благодарный объект. Быть отвергнутым и потерпеть фиаско страшит мужчину не меньше перспективы одиночества. <…> Согласно социологическим исследованиям, оставшиеся в одиночестве представители сильной половины человечества дольше не могут вступить во второй брак, чем их бывшие жены, и чаще всего зарабатывают нервный срыв» [11].

Кто более документален — Сорокин или Галкина? Оба исследуют человеческую реальность. Что является абсолютной вещью, относительно которой выстраивается ряд вещей, образующих человеческую реальность? Очевидно, это должно быть нечто, не принадлежащее этому ряду, нечто нечеловеческое. Сорокин находит эту абсолютную вещь, а Галкина — нет. Для Галкиной любая вещь является абсолютной, — мнение эксперта, обыденная психология, куртуазные метафоры, социологические исследования, популярная медицина, — поэтому стройной картины человеческой реальности журналист Галкина построить не может. Для Сорокина ничто человеческое не является абсолютным — благодаря чему человеческая реальность предстает перед нами в виде единой картины, невероятный и неправдоподобный характер которой только и делает ее по-настоящему документальной.

Риторическое конструирование реальности

То, что касается такой сверхпоэтической — и, следовательно, по-настоящему документальной — сопринадлежности человеческого и божественного, — «не мечтания ли все это, не строй ли произвольного представления, которому чужда всякая реальность, чужда всякая перспектива возможного осуществления, чужды основательность и обязательность?» [12]

Мартин Хайдеггер так мыслит в перспективе своего вопроса: «И в нынешнюю мировую эпоху человек жительствует поэтически — по-своему, а именно, если воспользоваться словом, именующим его существование, непоэтично. Меру своего воления к производству самого себя и своих заменимых составных частей человек заимствует у этой земли, избезображенной его махинациями. Ему недостает слуха, чтобы расслышать ответ Гельдерлина на вопрос: “Есть ли мера на земле? Нет”. <…> А “многие языки”, ложью своей болтовни заливающие нашу землю, — это лишь однообразие все одного и того же языка, который, множась количественно, уравнивает любые формы говорения, — информационный язык компьютера. Для человека, который не разучился только еще считать, мера одна — квант» [13].

Сегодня те, кто по своему статусу или роду занятий претендуют на документальное отображение реальности, не способны даже к поэтическому ее осмыслению. Журналисты конструируют реальность риторическими средствами, произвольно устанавливая меру истины. Человек, профессионально владеющий конструкторским набором фигур и тропов, способен выстроить вещи в ряд сотней разных способов и относительно сотни разных «первых вещей». Такой человек не знает меры. Ему недостает слуха, — то есть способности слышать в молчании, — чтобы расслышать: мера — та самая абсолютная вещь, относительно которой выстраиваются в ряд все вещи нашего мира — не может находиться на земле. Устанавливая каждый раз для себя меру из подручного, земного, составного, человек обречен на то, чтобы быть еще одной подручной, земной, разложимой на части вещью — мясной машиной. Многочисленные примеры подручности, посюсторонности и разложимости человеческих существ надежно задокументированы и транслируются сегодня по сотням различных каналов передачи «информации». Но все эти примеры далеки от того, чтобы охватить человеческую реальность целиком, в дымчатом отдалении, постичь ее в качестве мира, который есть только потому, что есть мера, которой отмеряно, сколько миру быть.

Что делать? — «Прежде всего мыслить непоэтичное нашего местопребывания в мире как таковое, постигать человеческую махинацию как судьбу человека, никоим образом не снижая ее до простого произвола и ослепленности; далее, таково: мыслить то, что на этой земле нет меры, и не только нет, но что рассчитанная и исчисленная в планетарных масштабах земля не только не может дать меры, но, более того, увлекает нас в безмерность» [14].

Примечания:

[1] Аристотель. Сочинения: В 4-х т. Т. 4. — М.: Мысль, 1984. С. 648—649.
[2] Аристотель. Там же. С. 652.
[3] Аристотель. Там же. С. 655.
[4] Аристотель. Там же. С. 655.
[5] Аристотель. Там же. С. 656.
[6] Декарт Р. Сочинения: В 2-х т. Т. 1. — М.: Мысль, 1989. С. 82—83.
[7] Декарт Р. Там же. С. 92.
[8] Декарт Р. Там же. С. 93.
[9] Декарт. Там же. С. 122.
[10] Сорокин В. Путь Бро: Роман. — М.: Захаров, 2004. С. 230.
[11] Галкина Т. Мифология любви // АиФ — Здоровье. № 18 (684). 2008. С. 12.
[12] Хайдеггер М. Жительствование человека // Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. — М.: Гнозис, 1993. С. 297.
[13] Хайдеггер М. Там же. С. 300.
[14] Хайдеггер М. Там же. С. 300.

Словосочетание «наивное искусство» — пример если не оксюморона, то уж точно катахрезы. «Наивное» — синоним «безыскусного». Однако в существующей практике словоупотребления термин «наивное искусство» сопоставляется, как правило, явлениям, в которых «наивного» — то есть лишенного или свободного от примеси artificium’а, не имеющего отношения к институционализированным художественным практикам или недопущенного в узкий круг профессионалов, — меньше всего. В отличие от терминов «art brut», «raw art», «outsider art» и отчасти «folk art», относимых к явлениям, находящимся за пределами узко понимаемого «мейнстрима», или терминов «neuve invention», «marginal art» и «art singulier», охватывающих пограничные и при этом центробежно ориентированные феномены, термин «naive art» обозначает формы маргинальные и вместе с тем характеризующиеся отчетливой центростремительной тенденцией. «Наивный художник» — это либо непрофессионал, пытающийся создавать «настоящие произведения искусства» и тем самым добивающийся признания в качестве «настоящего художника», либо человек, мастерски использующий «примитивную» технику с определенной целью.

Все сказанное, впрочем, относится прежде всего к изобразительным искусствам. В сфере изящной словесности все гораздо менее определенно. Привычные категории «мейнстрим», «периферия», «профессионализм», «школа» тут не работают, — главным образом потому, что словесное творчество — вещь практически неотделимая и даже, рискну заявить, неотличимая от свободного владения языком. Поэт, писатель — это человек, свободно изъясняющийся на своем родном языке, способный сказать все, что ему есть сказать.

Анализ «самиздатовских» ресурсов русскоязычного фрагмента сети Интернет позволяет сделать вывод о том, что смыслопорождающая активность населения невероятно высока. И если подчас возникает впечатление, что тот или иной автор производит «плохие» тексты, то причиной этому — не слабое владение какой-то особой «литературной» или «поэтической» техникой, но, как правило, попросту недостаточное владение русским языком.

Таким образом, — в отличие от visual arts, где до сих пор все самодеятельное, все непосредственное и спонтанное относится к области «профанного», служащего, в лучшем случае, сырым (raw) материалом, который обретает художественную ценность лишь в процессе «приготовления» художником, специалистом, обладающим лицензией на такого рода деятельность, — словесность есть живая стихия языка, право на «художественное» использование которой не ограничено рамками отдельных институтов, но принадлежит всему сообществу носителей языка.

Если в живописи «наив» давно стал легко опознаваемой и без труда воспроизводимой условностью, то в литературе, напротив, даже самые крупные и сложно организованные формы все еще сохраняют ауру стихийного, незаинтересованного смыслопорождения. Если исследователь изобразительного творчества детей, заключенных, пациентов психиатрических лечебниц упорно воспроизводит культурные стереотипы эпохи колониализмов, ориентализмов и европоцентризмов, то человек, пытающийся разобраться в огромной массе литературного самиздата, вынужден признать, что у него нет никаких рациональных оснований использования в применении к своему материалу традиционных исследовательские категорий — таких, как «талант», «значимость», «сила», «богатство языка», «современность», «блеск», «органичность», — и критериев отбора. В самиздате нет кураторов, — экспертов, критиков, промоутеров, — которые ставят оценки и формируют репутации. Здесь реализован иной — демократический, «средовой» принцип зарабатывания рейтингов и управления собственной репутацией.

Иллюстрацией к сказанному послужат материалы сервера «Самиздат» (zhurnal.lib.ru), созданного на базе библиотеки Максима Мошкова. На 9 марта 2007 года в журнале зарегистрировано 26 350 авторов и 320 771 произведение. Система внутренних рейтингов, обсуждений, комментариев, ссылок, разнообразных конкурсов, отборов, контактов с издательствами и т.д. ориентирована на поощрение наиболее активных авторов. Публиковать как можно чаще как можно большие объемы продукта, оставлять комментарии, участвовать в обсуждениях, подавать заявки на конкурсы, — такая стратегия рано или поздно принесет свои плоды.

Однако интереснее изучить материал сервера не через призму внутренних фильтров, постепенно, оценка за оценкой, комментарий за комментарием, выстраиваемых наиболее активными участниками этого «народного проекта», но «на входе», в момент публикации, когда тексты еще не обросли обсуждениями, когда мы еще имеем возможность прочесть их «сырыми», буквально несколько минут назад вышедшими из-под авторского пера. С этой целью мы воспользуемся разделом «Последние поступления» и прочитаем все тексты, поступившие за последний час (то есть 9 марта 2007 года с 18:17 до 19:17 по московскому времени). Таковых оказалось семнадцать. К сожалению, мы  не можем процитировать все эти тексты. Остановим свой выбор лишь на одном стихотворении, от которого — с привлечением небольшого «контрпримера» — и будем отталкиваться в дальнейшем анализе. Стихотворение озаглавлено «Мюнхенская речь Путина»:

Спасибо. Конференции формат
Приятных фраз избегнуть мне позволит,
Пустых дипломатических клише,
Что тешат слух округлостью дешевой.

И первым делом, сонные тетери,
Красивый термин «мир однополярный»
Тотальной деконструкции подвергну,
Дойду до самой сути выраженья,
Что лозунгом себе избрали силы,
Взалкавшие господства мирового.

Однополярный мир — что скотный двор
Иль свиноферма. Только человек
Причислен здесь к хозяйскому сословью.
А если ты свинья или индюк —
Ты человеку отдан в услуженье
И в пищу человеку предназначен.

Постыдный, рабский, гибельный удел, —
Так скажет тот, кто мыслит однобоко.
На деле ж смерть свиньи в господском чреве
Для господина гибельна не меньше, —
Пусти хоть раз ты смерть в свое нутро,
И станешь смерти навсегда причастен.

Теперь ты не владыка суверенный,
Не грозное свиное божество,
Свиных судеб лихой распорядитель,
Но — смертный в ледяных объятьях смерти,
Смертельною болезнью изнутри
Подобно пню гнилому исчервленный.

Так полноте! Что мнить себя царем,
Коль над своей судьбою ты не властен?
И прок какой в господстве безраздельном,
Когда ты служишь лишь слепым орудьем
Той, для которой все цари Земли
Подобны свиньям, мертвым от рожденья?

Что толку строить мир однополярный,
Глобальную империю лелеять,
Когда все сущее один имеет полюс,
К нему от века одному стремится,
Отмеренное некогда превысив
И ныне беззаконье искупая?

Самодержавно властвуя над миром,
Смерть не жалеет ни младых, ни старых,
Ни грешников, ни в святости успевших,
Ни богачей, ни оборванцев нищих.
А вы тут говорите — безопасность,
Развитие, стабильность, справедливость…

Не лучше ль здесь, на родине сосисок,
Нам выпить вдоволь и повеселиться?
Ведь всем нам уготована в финале
Глубокая холодная могила.

Автор подписался псевдонимом «Zona Intacta». Живет в Москве. На личной страничке автора содержится следующая информация: «В настоящий момент информация о субъекте Zona Intacta засекречена. Настоящую фамилию субъекта можно установить по следующему шифру, история обретения которого также покрыта мраком: 14-1, 29-1, 31-1, 71-1, 139-1. Книга, представляющая собой ключ к шифру, содержит в своем заглавии имя субъекта. Удачи!»

Почему мы остановили свой выбор именно на этом тексте? В действительности ответ на этот вопрос в высшей степени проблематичен. Почему? — да просто потому, что этот текст показался нам наиболее «интересным», «оригинальным», «хорошим». Но что стоит за этой простотой? Можем ли мы — в качестве исследователей — указать достаточные основания для утверждения о том, что данный текст обладает определенным качеством, каковым прочие тексты либо обладают в меньшей степени, либо вообще являются качественно иными? Кажется ли нам этот текст «наивным», «любительским», «непрофессиональным»? — Безусловно, нет. Является ли существенным для квалификации данного текста то, каков статус автора в «поле литературы», обладает ли он специальным образованием, печатался ли он в специализированных «поэтических» изданиях? — Думаю, нет. Что же тогда позволяет нам — не просто как читателям, обладающим специфической читательской компетенцией, но как ученым, — философам, эстетикам, искусствоведам, — проводить различие между данным текстом и, например, таким вот текстом из той же «самиздатовской» подборки? —

Весенний луч проник в мое окно,
Окрасив скуку дней сиянием веселым.
Но где-то в глубине души по-прежнему темно,
И холодно, и ветрено, и голо.

Я список дел довел до запятой,
Последний punctum — и поставлю точку.
И, как всегда, ахилловой пятой
Мне выйдет неродившаяся строчка.

Но близок срок. Ты руку протяни —
И мир на ощупь бережно прочувствуй.
Растают годы, растворятся дни —
Останется высокое искусство.

Мой скромный дар я бережно храню
И не доверю прозе приземленной.
И никого уже я не виню
За боль души, ветрами опаленной.

Весенний луч проник в мое окно.
Но в доме пусто, нет того веселья.
Я далеко. Ведь я уже давно
Очнулся от тяжелого похмелья.

Можно ли утверждать, что в первом тексте есть некое дополнительное качество, которое выгодно отличает его от второго? Например, верно ли, что автор «Мюнхенской речи Путина» лучше владеет языком и точнее выражает мысли, чем автор «Весеннего луча»? Или же, напротив, второе стихотворение содержит нечто, чего нет в первом и что можно обозначить интуитивно понятным словом пошлость? К сожалению, рассуждая подобным образом, мы продолжаем оставаться связанными частными вкусами и мнениями. В то же время нельзя не заметить, что в данной области абсолютно беспредпосылочное, свободное от оценки познание неизбежно обернулось бы вульгарным социологизмом. Проблема, иными словами, заключается в том, какими концептуальными средствами можно «объективировать» качественное различие между приведенными текстами. И тут, увы, приходится констатировать, что «наивное» подходит на роль аналитической категории нисколько не больше, чем, например, «пошлое», «глубокое», «свежее» или «очаровательное». Социальный статус авторов также ничего не дает в плане прояснения этого различия. Есть ли выход?

Я утверждаю, что выхода не просто нет, его и не может быть. Всякий раз, когда мы пытаемся оперировать такими конструктами, как «наивное», определяя их не просто формально-социологически, но вкладывая в них некий содержательный и качественный смысл, мы совершаем одну и ту же категориальную ошибку, которая заключается в смешении предмета и интенции. Таким образом, «наивное» не является качеством предмета, того или иного продукта творческой деятельности, но представляет собой комплекс исследовательских установок, в котором «естественная» — даже «наивная» — установка потребителя художественной продукции должным образом не отделена от «научной» установки беспристрастного теоретика искусства. «Наивное» возникает там, где мы — как исследователи — наивно используем диалектические, в аристотелевском смысле, суждения вкуса в качестве аподиктических суждений научной теории.

Разумеется, как исследователи искусства, мы не можем не опираться на диалектическое в своей основе (точнее, в своей безосновности) познание. Но, будучи к тому же и философами, мы не вправе практиковать это «неточное», «гуманитарное» познание наивным образом. Для того, чтобы философская эстетика оставалась строгой наукой, эта неустранимая из эстетического познания неточность должна быть надлежащим образом зафиксирована, осмыслена и упорядочена.

Применительно к предмету нашей статьи, мы должны суметь показать, совокупность каких именно предрассудков, в гадамеровском смысле, позволяет нам сделать наивный вывод о том, что «Мюнхенская речь Путина» лучше «Весеннего луча». То, что эти два текста опубликованы на «самиздатовском» сайте, должно облегчить нам задачу, — мы автоматически выносим за скобки «я» авторов, их персональную историю, их литературную биографию, если таковая имеется, их установки по отношению к собственным текстам. Последнее особенно важно — не стоит забывать, что мы имеем дело с псевдонимами: в первом случае это очевидно, во втором случае автор подписался «Полина Татаринова», однако эксплицитная авторская инстанция стихотворения обладает явными маскулинными признаками («довел», «очнулся»). Таким образом, — хотя фактическая вероятность подобного обстояния дел стремится к нулю, — чисто логически не исключена следующая возможность. — Один и тот же человек зарегистрировался в системе «Самиздат» под несколькими псевдонимами. Как «Zona Intacta», он публикует тексты, сознательно сконструированные таким образом, чтобы наделяться читателями свойством «интеллектуальности», — здесь и серьезные историко-философские реминисценции, и тонкая ирония, и актуальный политический контекст. Как «Полина Татаринова», он создает намеренно «неуклюжие» тексты, которые, однако, лучше воспринимаются основной массой читательской аудитории, — в таком случае «наивность» текста становится интенцией уже не первого, а второго порядка.

Именно такого рода рассуждения мы и будем стараться редуцировать, в противном случае наша попытка феноменологического осмысления обернется наивной постмодернистской игрой. Перечислим наконец те топосы, которые составляют костяк диалектической исследовательской установки по отношению к предположительно «любительской» литературе:

(1) Экспериментирование и игра с авторскими масками оценивается выше, чем непосредственное самоизложение. Разумеется, мы не можем чисто логически исключить и того, что за псевдонимом «Zona Intacta» скрывается сам Владимир Владимирович, — зашифрованная фамилия содержит именно пять букв, — однако, даже если это и так, эксперимент с авторскими инстанциями становится от этого лишь более радикальным. С другой стороны, «скука», «темные глубины души», «боль души», «тяжелое похмелье», — традиционные элементы психологической интроспекции, — воспринимаются как анахронизм, как наивная ориентация на устаревшие, давно вышедшие из моды образцы.

(2) Аллюзии, скрытые цитаты, гипертекстуальность оцениваются выше (все в той же «наивно-диалектической» установке современного литературоведа), чем прямая авторская речь. В первых строках «Речи» мы встречаем едва ли не прямое цитирование «настоящего» выступления российского президента на февральской конференции в Мюнхене, затем обыгрывается сакраментальная фраза докладчика о том, что однополярная геополитическая система гибельна не только для тех, кто включен в нее на правах вассалов, она гибельна и для самого суверена, носителя новой глобальной имперской власти, поскольку разрушает его изнутри. «Тотальная деконструкция» — отсылка к игровому, карнавальному, пострациональному началу, присутствующему в тексте. «Скотный двор» — тут первым делом «считывается» Оруэлл. Тематика «смерти» в сочетании с «выпивкой» и «весельем» восходит к позднесредневековому макабру, сохранившемуся в наши дни разве что в строчках студенческого гимна «Gaudeamus Igitur». Тут и «суета сует», и знаменитое изречение Анаксимандра («Отмеренное некогда превысив \ И ныне беззаконье искупая…»), и еще целые «пласты» разнообразных «смыслов». Стихотворению «Весенний луч» в этом плане похвастаться особо нечем, — разве что неуклюже пристроенной «ахилловой пятой», — потому-то в глазах нашего «наивного исследователя» этот текст, несомненно, уступает псевдо-путинскому шедевру.

(3) Ирония ценится выше серьезности. Исследователь, работающий в наивной установке, безусловно оценит блестящую иронию «Речи» и, вероятно, осудит такие штампованные «серьезности» второго стихотворения, как «весенний луч», «скука дней», «высокое искусство», «приземленная проза», «скромный дар», «боль души» и прочие. С точки зрения риторики оба автора используют топосы, — «общие места», — разница лишь в привлекаемом риторическом пафосе: в первом случае пафос романтический, предполагающий ироническое остранение, авторское самоумаление и устремленность к истине, во втором случае — сентиментальный, обращенный к личным переживаниям, самым серьезным образом сосредоточенный на внутреннем мире и приписывающий субъекту разнообразные качества, выгодно характеризующие его в определенном отношении.

(4) Форма ценится выше содержания. Речь идет не столько о поэтической форме, которая выдержана и в первом, и во втором случае, сколько о логической форме высказывания. «Мюнхенская речь» встроена в жесткую мотивационную рамку, мысль развертывается здесь с чуть ли не логической неотвратимостью, внутренняя архитектура речевого произведения практически безупречна. Мысль автора «Мюнхенской речи Путина» — кем бы он ни был в «реальности» — можно охарактеризовать как логически истинную, — разумеется, с поправкой на наивно-эстетический характер использования понятия «логическая истина». А вот в стихотворении «Весенний луч» явно доминирует случайное, субъективное содержание, форма же размыта, разнородна и не детерминирована логически. Нет здесь ни точности, ни строгости. Последовательность переходов от внутренних душевных проблем автора к «списку дел», от него — к проблемам поэтического творчества, а от них — к сиюминутности и преходящности сущего на фоне ars longa, а потом — к проблемам сохранения дара в связи с опаленностью души некими ветрами, а затем — к итоговому пробуждению автора от тяжелого похмелья, — эта последовательность никак не мотивирована и с формальной точки зрения не имеет права на существование.

(5) Наличие общезначимого и предметного повода к написанию сочинения оценивается выше, нежели наличие всего лишь случайного, абстрактного и субъективного повода. Второе, с точки зрения нашего наивного исследователя, может расцениваться даже как признак «графоманства» — смертного греха производителя текстов. Должны иметься в наличии некие достаточные основания для того, чтобы автор уселся за сочинение литературного произведения. В профессиональной среде таким достаточным основанием являются «деньги», — неоспоримый аргумент, при помощи которого можно доказать что угодно. В «самиздатовской» среде все строже. Грубо говоря, некто имеет неоспоримое право написать плохой текст только в том случае, если текст этот будет надлежащим образом оплачен.

Именно эти, как правило, нерефлектируемые установки отвечают за определение «наивного» — не только в исследованиях словесного творчества, но и, с некоторыми поправками, в исследованиях изобразительных искусств. Таким образом, «наивное» — это то, что в процессе естественной рамочной рефлексии нулевого уровня характеризуется носителем наивно-эстетического исследовательского сознания как нечто непосредственное, неотделимое от личности автора, от его мыслей и чувств, облекаемых в художественную форму с предельной серьезностью и ценимых превыше всего остального, нечто, в силу этого не поддающееся универсализации в пространстве общезначимого, актуального и правилосообразного, нечто, не могущее быть формализованным и рассмотренным с точки зрения общепринятых процедур смыслоконструирования, нечто субъективное, абстрактное и случайное, нечто такое, что, не будучи написанным или нарисованным, нисколько не умалилось бы в своем бытии, нечто, таким образом, изначально меонизированное фактом своей приватности, укорененности в частном, лишенности универсальной всемирно-исторической перспективы.

Подведем некоторые итоги. Теперь мы можем с уверенностью заявить: качественное различие между двумя приведенными текстами может быть зафиксировано — но только в рамках наивной исследовательской установки, которая сама нуждается в фиксировании и определении. Попытавшись очертить рамку наивно-эстетического рассмотрения, мы тем самым осуществили акт рефлексии второго уровня, что должно позволить нам рассуждать о «наивном» таким образом, чтобы избежать категориальной ошибки и прекратить реализовывать обычную для такого рода анализов наивную установку. «Наивное искусство» можно анализировать, но только не как совокупность «наивных произведений искусства», а как практику наивного конструирования «наивного» теми рефлектирующими субъектами, классификационная активность которых, собственно, и приводит к появлению феномена наивного искусства в горизонте систематической натуралистической ошибки.

В порядке завершения нам бы хотелось еще раз дать слово заинтриговавшему нас автору, скрывающемуся за шифрограммой «Zona Intacta». Стихотворение называется «Русское слово» и касается именно тех тем, которые мы обсуждали в рамках нашей статьи:

Просторна русская стезя,
Огромно русское призванье, —
По кромке бытия скользя,
Скользя по грани мирозданья
И в темноту вперяя взор,
Из разных слов сплетать узор.

Слова для русского опасны,
Но сочетанья их — прекрасны.
Отдельных слов контекст словарный
Стреножит мысль и смысл теснит,
А образ логики коварной
Любому русскому претит.

Словесной музыки звучанье
Тогда нам кажется родным,
Когда из словосочетанья
Весь смысл выветрен, как дым.

Как дым далеких паровозов
Над изможденной целиной,
Как запах свежего навоза
От осетрины заливной.

Элвин Тоффлер в книге «Метаморфозы власти» отмечает, среди прочих, следующую метаморфозу. Долгие годы американские врачи сохраняли недоступную для посторонних власть над медицинскими знаниями. Но потом что-то изменилось, и сегодня у пациентов поразительный доступ к медицинским знаниям: монополия на знания в области медицинских профессий полностью разрушена. Низведение врачей с трона, утверждает Тоффлер, — лишь один небольшой пример общего процесса, меняющего все отношение знания к власти в странах с высокими технологиями. Во многих других сферах знания так же ускользают из-под контроля узкого круга специалистов. Внутри крупных корпораций служащие приобретают доступ к знаниям, некогда монополизированным руководящей администрацией. И поскольку знания перераспределяются, то же самое происходит и с властью, на них основанной.

Читая Тоффлера, можно подумать, будто пациенты, открыв для себя залежи медицинских знаний, получили новую, невиданную доселе власть над собственным здоровьем. На самом деле это не так или, по меньшей мере, не совсем так. Распространение медицинских знаний создает все новые и новые формы зависимости. Если у пациента и осталась какая-то власть, то это власть отказаться от медицинских услуг. Но даже такую власть становится все труднее осуществлять.

Актуальная ситуация в медицине, в интересующем нас аспекте, связана с продолжающимся разъединением диагностики и терапии. Следствием этого, как отмечает Ульрих Бек в книге «Общество риска», стал резкий всплеск так называемых «хронических заболеваний», т. е. заболеваний, которые диагностируются благодаря наличию высокочувствительных медицинских приборов, однако же не могут быть излечены, ибо эффективные терапевтические методы не разработаны и даже не стоят на повестке дня. Вследствие своих успехов медицина «взваливает» на людей болезни, которые теперь с помощью высоких технологий способна диагностировать.

Формируется новый вид знания — знание больного о своей болезни как адаптированная форма теоретического знания, практическое применение которого спорно и неопределенно. Болезнь как продукт диагностического «прогресса» генерализируется. Все и каждый актуально или потенциально «болеют» — независимо от самочувствия. Соответственно, — констатирует Бек, — на свет Божий опять извлекают образ «активного пациента», требуют «рабочего альянса», при котором пациент становится «со-целителем» своей медицински установленной болезненной ситуации.

Вследствие генерализации сформированного в поле медицины нового знания о соотношении здоровья и болезни, о здоровом образе жизни, ее «качестве» и «уровне», о профилактике пока неизлечимых или трудноизлечимых заболеваний создается, как пишет Бек, неутолимый голод на медицину: постоянно расширяющийся рынок для разветвляющихся вглубь и вширь услуг медицинской профессии. Этот организационно-профессиональный расклад позволяет профессиональной группе, располагающей возможностью когнитивного развития в монополизированном ею поле деятельности, постоянно продуцировать новые профессиональные стратегии, т. е. извлекать выгоду из порожденных ею же рисков и опасных ситуаций и посредством соответствующих технико-терапевтических инноваций постоянно расширять сферу собственной деятельности.

Следует отметить первопроходческую роль Айвана Иллича и его книги «Медицинская Немезида» в обсуждении данной темы. Иллич характеризует медицину как радикальную монополию: путем всеобщей медикализации такая монополия блокирует производство услуг, не имеющих рыночной цены, то есть услуг, производимых людьми для себя и своих близких. Главная — и при этом замалчиваемая — проблема современной медицины — ятрогенез: медицинское вмешательство порождает новые болезни или негативно влияет на характер течения старых. Факторы этого негативного влияния — рост профилактических процедур, «диагностический империализм», фармакологическая инвазия. Медицина становится контрпродуктивной: она на деле способствует тому, от чего спасает нас на словах.

Медицина индуцирует спрос на свои услуги, популяризуя выработанные в медицинской среде представления о «здоровье» и «болезни». «Здоровье» определяется негативно — как практически невозможная ситуация отсутствия каких бы то ни было болезней или рисков развития тех или иных болезней в будущем.

Термин «индустрия здоровья» мы будем употреблять в отношении такой организации рынка медицинских услуг, в рамках которой основными потребителями этих услуг являются не столько пациенты, сколько клиенты. Пациент — это человек, проходящий курс лечения или реабилитации, ограниченный обозримыми и предсказуемыми сроками. Клиент, в данном контексте, — это человек, который, в указанном выше смысле, актуально или потенциально «болеет» независимо от самочувствия.

Клиент время от времени, например, в периоды обострения хронического заболевания, становится также и пациентом. Пациент, в свою очередь, может быть или не быть клиентом, он может так и не стать им или стать таковым после и, возможно, в результате лечения. Так, например, — пишет Клаус Дернер в книге «Хороший врач», — если я как лечащий врач прописываю лекарственные средства, такие как снотворное, транквилизаторы, обезболивающее, и лишь немного ослабляю контроль за этим, то превращаю пациентов с будничными нарушениями сна, состоянием беспокойства, болезненностью в больных, страдающих хронической бессонницей, тревогой и болями, приносящих хороший доход. Гипердиагностика и гипертерапия — основные инструменты пополнения клиентской базы индустрии здоровья.

Можно стать пациентом, не имея ни малейшего представления о том, что с тобой, собственно, происходит. Напротив, клиент индустрии здоровья — это человек, как минимум, располагающий знанием о своем актуальном или потенциальном состоянии, — точнее, являющийся потребителем такого знания в той или иной форме.

Существенным признаком знания, произведенного в рамках индустрии здоровья, — в отличие, например, от знания, произведенного в сугубо научном сегменте поля медицины и зачастую представляющего серьезную угрозу индустрии здоровья, — является его нормативный характер. По аналогии с правовой нормой здесь можно также выделить гипотезу, диспозицию и санкцию. Гипотеза — указание на болезнь или нежелательное состояние, знание о наличии которого является «базовым знанием» клиента, то есть условием его существования именно в качестве клиента. Диспозиция — собственно предписание. Санкция — указание на последствия неисполнения предписания. Например: «При повышенной склонности к гипертонии необходимо ограничить потребление алкоголя. В противном случае есть риск сосудистых осложнений».

Как и норма права, элементарная единица знания, производимого в рамках индустрии здоровья, может содержать лишь некоторые из трех элементов. Например, только гипотезу и диспозицию («В животе ураган — принимай эспумизан»). Или только диспозицию («Нужно правильно питаться»). Фактические утверждения носят здесь вспомогательный или маскировочный характер, так как главная цель — побудить человека к совершению определенного действия.

Формы, в которых нормативное знание доходит до конечного потребителя — клиента индустрии здоровья — и потребляется им, многообразны: это популярная медицинская литература, «энциклопедии здоровья», реестры лекарств и опознаватели лекарственных растений, ориентированные на целевую аудиторию газеты, журналы и телепрограммы, странички рецептов в массовых изданиях, реклама, информация, полученная от участкового врача, — нередко также рекламная, — традиционные «стенды» в медицинских учреждениях, мобильные диагностические пункты — плавучие или на колесах, советы родственников, друзей, знакомых и малознакомых медиков, народных целителей, распространителей БАДов, группы поддержки, открытые, закрытые и корпоративные семинары, курсы, тренинги, встречи, обмен опытом в санаториях, больницах, фитнес-центрах, наконец, необозримые ресурсы Интернета.

На фоне многообразия информационных каналов можно выделить ограниченное число — например, пять — содержательно определяемых жанров или «форматов» знания, производимого в рамках индустрии здоровья, каждый из которых рассчитан на ту или иную целевую аудиторию, тот или иной класс потребителей медицинских и околомедицинских услуг: (1) «медикаментозный» формат, (2) формат «тертый чугун» (в одной из пародий на телепрограмму «Малахов +» приводился рецепт снадобья на основе лыжной мази и тертого чугуна), (3) формат «фитнес», (4) «психокоррекционный» формат, (5) формат «ИТР» (аббревиатура выражения «инженерно-технические работники»).

(1) «Медикаментозный» формат — самый массовый. Таблетки пьют все или почти все. Остальные форматы служат распространению иных форм заботы о своем здоровье, напрямую не связанных с приемом таблеток в период лечения, а также вовлечению в орбиту индустрии здоровья тех, кто в силу различных причин не «подсел» на продукцию фармацевтических компаний. Привлечение потенциальных клиентов через информирование их о целебных свойствах тех или иных веществ осуществляется по самым разным каналам. У всех на слуху рекламные слоганы «Мезим — для желудка незаменим» и тому подобные. Вот лишь некоторые примеры, обнаруженные нами в рекламных изданиях:

«Каждый второй мужчина и каждая третья женщина встречаются с ишемической болезнью сердца и с ее тяжелейшим проявлением — инфарктом миокарда. <…> Но ишемическая болезнь сердца — это не приговор! <…> Ежедневный прием небольших доз ацетилсалициловой кислоты предотвращает недостаточность кровоснабжения сердца и мозга, и тем самым снижается риск развития инфарктов миокарда и инсультов…»

«Как-то раз в одну из наших аптек заглянула женщина. Она объяснила, что через два дня вместе с дочкой она должна улетать по путевке в Турцию. А у дочки на фоне пищевого отравления обострился панкреатит, и появилась мучительная изжога. Конечно, фармацевты помогли своей посетительнице, подсказав для дочери препарат Фосфалюгель. Он быстро погасил “пожар” в груди и избавил ребенка от признаков кишечного отравления. На следующий день мать и дочь пришли в аптеку, благодарные и счастливые. А в свою дорожную аптечку они добавили быстродействующий препарат Фосфалюгель».

«Проблема в том, что все мы, заболевая простудой, как нам кажется, прекрасно знаем, как и чем ее лечить. Мы знаем, какими препаратами можно снизить температуру. Чем нужно полоскать воспаленное горло и какие капли использовать против насморка. <…> …но, согласно современным методам лечения ОРВИ и гриппа, одних этих препаратов недостаточно. Желательно применять еще и противовирусные препараты, действующие непосредственно на саму причину заболевания — вирус. <…> К сожалению, среди противовирусных препаратов мало средств, которые помогают как при гриппе, так и при ОРВИ. <…> На данный момент универсальным средством для лечения гриппа и ОРВИ является Арбидол. <…> При профилактическом применении Арбидола снижается риск заболевания гриппом и ОРВИ во время эпидемии в 7,5 раз».

«Последние годы Компливит является самым популярным витаминно-минеральным комплексом в России. Популярность является результатом заслуженного доверия к этому препарату. <…> Витаминно-минеральный состав новых форм Компливита не отличается от состава “традиционного” Компливита… Улучшается только форма, становясь более современной и удобной — таблетки приобретут продолговатую форму. <…> Компания … не прекращает выпуск традиционного “сахарного” Компливита — он будет выпускаться наряду с новым, “пленочным”. Таким образом, каждый потребитель будет иметь возможность выбора… Впервые на российском рынке витаминно-минеральных комплексов появился препарат, содержащий 365 таблеток в упаковке. …самый “экономичный” в пересчете на стоимость одного дня приема Компливит позволит поддержать самых лояльных потребителей и будет косвенным образом способствовать популяризации круглогодичного приема витаминов и минералов».

(2) Формат «тертый чугун» охватывает целый спектр методик, рецептов и рекомендаций: «народная» медицина, знахарство, целительство, тонкие материи, астрология, Восток, тайные знания и т. п. Это в определенной мере «всеядный» формат, легко сочетающийся со всеми остальными. Но как этот формат связан с индустрией здоровья? Во-первых, здесь весьма востребованы — для использования не по «прямому» назначению — субстанции, находящиеся, казалось бы, на периферии фармакологического мейнстрима, то есть не относящиеся к группе наиболее ходовых и рекламируемых препаратов. Это, например, перекись водорода. Или ветеринарный препарат АСД. Во-вторых, это производство лекарственных растений, а также разнообразных мазей, выжимок и эликсиров на основе «природного» сырья. Также нельзя недооценивать коммерческий потенциал восточной медицины. Наконец, это масса специализированных изданий, масштабы охвата которыми читательской аудитории мы можем оценивать очень и очень приблизительно. Достаточно сказать, что популярный «Вестник ЗОЖ» расходится тиражом более 2,5 миллионов экземпляров. Воспользуемся материалами этого издания — в частности, письмами читателей — в качестве иллюстраций:

«”ЗОЖ” я выписываю с 2001 года. Лечимся, применяя квасы Болотова, “бабушкину” растирку, золотой ус, индийский лук. Сейчас начала лечить тромбофлебит по системе В.Н. Капралова, вот только шум в ушах пока не поддается лечению. Но я оптимистка».

«Прикладывала к области щитовидки спиртовой раствор алоказии, золотого уса, нутряное свиное сало, употребляла калган, ела калину и составы с ней. Но результаты не радовали. <…> Начала сушить их [мертвых пчел. — А.Г.] в комнатных условиях. Но запах стоял такой невообразимый, что даже засомневалась, стану ли пить спиртовую настойку. <…> Каково же было мое удивление через месяц. Я стала лучше себя чувствовать! <…> Если раньше у меня под рукой всегда был прополис, то теперь прибавился еще пчелиный подмор».

«После ухода на пенсию с ранней весны до поздней осени работаю на даче и стараюсь обходить стороной поликлиники и больницы. <…> Как правило, утро начинаю с массажа рук, ног, живота, головы, делаю “велосипед”, дыхательные упражнения, далее упражнения Бубновского, Норбекова, затем принимаю холодный душ. Готовлю свекольный квас, настои и отвары трав, из ягод шиповника, боярышника, яблочный уксус — все это почерпнуто из мудрого и любимого “ЗОЖ”».

«Мясо вызывает агрессию и вообще очень негативно влияет как на физическое, так и на психическое здоровье. Через жестокое убийство животных мы убиваем сами себя».

«Вся деревня ходит в зожевских сапогах».

«Читаю газету от корки до корки. Многое взяла на вооружение и людям советую. Мой уголок для сна похож больше не на кровать врача, а на кровать знахарки: в изголовье висит мешочек с травами для сна, на стене веничек дубовый, под подушкой осиновая палочка, рядом — подушечка с сушеным спитым чаем (хорошо помогает при головной боли). Над кроватью хранится чеснок. И все это — из “ЗОЖ”».

«Сегодня мы благодарны ученикам Парацельса — ведь именно они бережно сохранили бесценный рецепт, и теперь крем “Сумах” является обязательной частью домашней аптечки любого швейцарца!»

«Открыла бутылочку, налила столовую ложку фракции АСД-2, выпила. Через 5 минут очистился весь желудочно-кишечный тракт. Почувствовала легкость, захотелось жить. Через 15 минут попила чаю. Появился аппетит. Стала есть нормально. Боли прошли. <…> Теперь пробую перекись водорода. Прекрасно!»

«Делаю гимнастику по методикам Попова и Бубновского, пью квасы по Болотову, постоянно принимаю контрастный душ. В результате я отказалась от соцпакета по инвалидности и полностью перешла на народные способы лечения».

«С.И. Грауэр начала прием восковой моли на третьей неделе после инфаркта. <…> Лечение оказалось настолько удачным, что врачи засомневались в поставленном диагнозе. На сердце Светланы Ивановны не образовалось рубца! <…> …настойка восковой моли и в отношении туберкулеза оказалась настолько же чудодейственной — туберкулез был залечен в кратчайшие сроки».

(3) Формат «фитнес»: здоровое питание, диететика, снижение веса, пластическая хирургия, уход за телом — кожа, волосы, зубы, ногти; SPA, «эстетика» в смысле индустрии красоты, массаж, соляризация, — в общем, множество самых разнообразных «процедур», направленных на приведение тела в соответствие с европейскими стандартами качества и стиля. Индустрия фитнеса использует максимально «наукообразные» и в то же время максимально «инновационные» описания методик и процедур. В качестве иллюстрации приведем список некоторых терминов, обнаруженных нами в материалах одного из номеров журнала «Красота и здоровье»:

Липофилинг, метаболизм, биорастительный регулятор, провитамин А, омега 6, сквален, стерол, коллагеновый каркас кожи, New-Fill-лифтинг, лазерный липолиз, органопрепарат, гомологичность, органный тропизм, органотропность, клеточный экстракт, метаболический ренессанс, трансконъюнктивальная блефаропластика, эктропион, эндоскопический височный лифтинг, гиалуроновая кислота, ионотерапия, плацентарная терапия, ферментативная маска, ионный пилинг, активный пептид, нанокосметика, микроионофорез, фотокоагуляция, термаж, миостимуляция, гуаровая смола, хаммам, cat-protein, SPA-ритуал, тибетское лунное очищение, иммуноругулятор, бензофенон, октилометоксициннамат, оксидированный стресс, молекула со свободным электроном, anti-age, ринопластика, кинезиотерапия, биомеханика, неинвазивная мезотерапия, трансдермальная система электропорации, базальная мембрана, акне, высокомолекулярное аллергенное соединение, тургор, биомолекула, купероз, субдермальное пространство, ботулотоксин, рестилайн, цилиарная мышца, кератотомия, склеропластика, фоторефрактивная кератэктомия, факоэмульсификация, аквафитнес, йогаданс, акватай-бо, аквачи, NIA, йогабоксинг, термофильный стрептококк, гирудотерапия, биоармирование, тиссулифт, эрбиевый лазер, фракционный термолиз, кавитация.

(4) «Психокоррекционный» формат: гипноз, кодирование, снятие алкогольной, наркотической и игровой зависимости, реабилитационные программы, лечение табакокурения, психологическая помощь, психотерапия. Это достаточно «закрытый» формат, и его целевая аудитория достаточно жестко очерчена. Минимум рекламы, минимум информации. Поиск в системе Google по запросу «кодирование по методу Довженко» дает около трех тысяч результатов, — но это в основном предельно общие описания и отзывы, публикуемые на форумах взаимопомощи при алкоголизме.

(5) Формат «ИТР». Время от времени в стенах какой-нибудь физической лаборатории или НИИ создается техническое устройство, излучающее особые волны, чаще всего электромагнитные, которые способны воздействовать, например, на «биополе» человека и тем самым излечивать самые разные болезни. В качестве примера приведем описание одного из приборов, взятое с сайта клиники Московского института кибернетической медицины:

«Новая модель установки ЭОЛ “Магнитотурботрон” соответствует самым современным требованиям практического здравоохранения. Общесистемное воздействие (т. е. воздействие магнитным полем одновременно на все тело за счет размещения пациента целиком внутри индуктора большого диаметра), обеспечиваемое в установках ЭОЛ “Магнитотурботрон”, позволяет одновременно влиять на все системы организма, в том числе нервную, эндокринную, сердечно-сосудистую и лимфатическую, а также на обмен веществ и окислительно-восстановительные процессы… Лечебный эффект установок ЭОЛ “Магнитотурботрон” связывают с развитием ответных реакций организма на действие магнитного поля как в виде физико-химических изменений в первичных механизмах гомеостаза, так и в виде развития неспецифических адаптационных реакций систем общего реагирования (иммунной, нервной, гуморальной), изменяющих реактивность организма, его резистентность, активирующих компенсаторно-приспособительные механизмы…»

В совокупности перечисленные «форматы» образуют плотное информационное поле, формирующее все новых и новых клиентов индустрии здоровья и создающее набор стандартных решений самых разных жизненных ситуаций.

Значимость философского и социологического анализа музыки как эстетического феномена обусловлена следующими факторами: 1) профессионально-музыковедческая рефлексия дает весьма сложное в техническом плане знание, с трудом погружаемое в гуманитарный эпистемический комплекс; 2) музыка представляет собой формальную объективацию культурного самосознания эпохи высокой степени информационной насыщенности, однако запечатленные в ней рефлексивные схемы, социальные практики и дорефлексивные структуры жизненного мира, будучи транскрибированными в теоретико-музыковедческие концепты, практически не поддаются обратному переводу на общезначимый язык культуры; 3) в силу чего возникает потребность в иных концептуальных средствах, позволяющих эффективным образом сопоставлять музыкальную форму и объективно-рациональное содержание социально-значимого самопостижения носителя культуры — композитора, исполнителя, слушателя, потребителя музыки; 4) эти средства предоставляет философия и социология музыки — мощный пакет аналитических инструментов, обеспечивающих разрешимость процедуры экспликации общезначимого музыкального содержания — знания культуры о самой себе, производством которого — в ином формате — занимается, условно говоря, «культурология»; 5) существенным отличием эстетически ориентированного философского и социологического анализа музыкальных феноменов от «культурологических» штудий является реалистическая и феноменологическая установка на постижение предметностей особого рода, не только функционально, но и онтологически отличных от форм, инструментов и технологий коммуникации.

Одно из наиболее труднопреодолимых препятствий на пути предметно-ориентированного анализа музыкальных феноменов прямо обусловлено наличной структурой музыкальной коммуникации. Речь идет об автокомментариях композиторов, которые с точки зрения того, что можно условно назвать «культурологией», представляют самоценный интерес. Если речь идет, например, об Игоре Стравинском, можно сформулировать ряд вопросов, которые помогут увидеть и осознать различие между «поверхностно-культурологической» и философско-эстетической установкой: 1) почему словосочетание «феноменология Игоря Стравинского» звучит неприемлемо, а словосочетания «психология Игоря Стравинского» или «самопознание Игоря Стравинского» — звучат вполне приемлемо для культурологически-ориентированного слуха? 2) есть ли разница — помимо разницы в масштабе — между исследованием автокомментариев композитора и попыткой целостного феноменологического анализа, пафосом которого являлся бы уход от модели, представленной в учебниках по истории музыки, в сторону насыщенного рефлексивного описания целостных музыкальных феноменов? 3) почему повсеместно распространенное в текстах композиторов последнего столетия объективаторство и симптоматичная фиксация на рефлексивном самоизложении с таким трудом осознается в качестве настоящей ловушки для исследователя, стремящегося к объективности в анализе музыки?

Метод вырисовывающегося здесь предметно-ориентированного анализа музыкальных феноменов можно было бы назвать — в терминологии Апеля — «трансцендентально-прагматическим». Почему? Ответ можно сформулировать так. Поскольку гуманитарная сфера — это такая сфера, внутри которой идет постоянная работа по определению собственных границ, то гуманитарный метод — это и есть метод трансцендентально-прагматический по существу. Если и можно говорить о каком-то «гуманитарном» исследовании, то это и будет как раз отслеживание трансценденталий, удерживание себя на границе между представлением и суждением, между созерцанием и оценкой. «Прагматический» — потому что поставлена цель, не сводящаяся к чистому созерцанию, а именно — углубленное погружение в некий материал. Апель, вводя этот термин, имел в виду такой метод, который объединит «культурологию», диалектику, феноменологию и герменевтику. Но поскольку к существу любого «метода» относится неустранимый зазор между его декларированием и реальным использованием, то можно, пожалуй, сказать, что исследователь пользуется этим методом в той степени, в какой он сам не до конца отдает себе отчет в реальных последствиях его использования. Для того, чтобы оценить эту степень, нужна определенная дистанция, несколько иная оптика, в которой заявленная связь между погружением в конкретику и критической рефлексией могла бы проступить достаточно четко.

Для предметно-ориентированного исследователя «гуманитарной сферы», риторически отличаемого нами от условного «культуролога», должно быть очевидно, что музыка является наиболее простым и удобным предметом для такого рода исследования. Музыку можно созерцать, музыку можно изучать, в музыку можно погружаться, можно углубляться в партитуры и так далее. Музыка является именно тем материалом, различные модальности взаимодействия с которым обнаруживают и позволяют ввести в поле критической рефлексии различные же феномены человеческого сознания. Музыка свидетельствует о сознании гораздо более объемно и структурно, нежели иные виды искусств. Поэтому связь между разработкой наличного материала и очерчиванием сферы чистого опыта здесь выступает в предельно концентрированном виде.

Предметно-ориентированный исследователь музыкальных феноменов рано или поздно столкнется с проблемой — как именно следует использовать выводы музыковедов, поскольку в философской среде часто практикуется некритическое использование музыковедческих построений. Равно как и в музыковедческой среде столь же часто можно встретить примеры некритического использования каких-то философских тезисов. Музыковеды любят ссылаться на дзен-буддизм, на Канта и т.п. Тут очень важен вопрос языка — почему мы говорим на разных языках, эстетики и музыковеды? Действительно ли нужно анализировать музыку? Действительно ли музыкальное и музыковедческое образование что-то дает в плане рефлексивного постижения музыкального как чего-то соприродного человеческому сознанию?

Действительно, сегодня можно наблюдать весьма значительный «импорт» музыковедческого материала в сферу философско-эстетических исследований, и складывается ситуация, когда эстетики добровольно ставят себя в позицию непрофессионала, которому профессионально рассказывают о безусловно интересном, но, увы, непостижимом предмете. Подводя итог, можно сказать, что задача эстетики, как философской дисциплины, — искать и находить этот общий язык, на котором только и можно по-настоящему профессионально и открыто говорить о музыке.